Поэзия, явленная в одном лице…

Большая слава делает имя словом. Есенин, Пастернак – как бы уже не фамилии, а слова. Слова, которых до них не было, а у нас есть. Восточная традиция, мешая призвание с лаской, оставляет поэту, как вечному общему ребенку, лишь его имя, уже без фамилии. Так, в любимой Беллой Ахмадулиной Грузии (или в Грузии, столь любящей Беллу Ахмадулину…) звучат слова-имена Шота, Галактион. Дети нации. Их кличут, зовут: где вы? идите скорей сюда, к нам! скучно без вас…

Едва ли не впервые в истории русской поэзии имя стало ёмче фамилии – БЕЛЛА. И это не фамильярность со стороны читателей и почитателей. Белла Ахатовна – вот фамильярность, для самых близких.

Слава затмевает. Трудно разобраться, что слышишь, что видишь, что читаешь. Такое облако восторга, размытое по краям, как сквозь слезы. Белла… что это, стихи? лицо? голос? взор, стойка, повадка?.. Сразу не ответишь. Белла – это… Белла. Признание – род недоумения: неужели такое бывает? Нет, не может быть… Но вот же, вот! Есть, есть… но что же это?

И я – не твой читатель. Смотрю на страницу – а слышу голос. И буква – не вполне буква, и слово – полуначертано: отрывается, отлетает от страницы. Будто ухом видишь, очами слышишь. Смотришь в книгу – слышишь, голос зовет: оборачиваешься – откуда?.. Нет, показалось, никого…

И читатели твои, и почитатели… Их нет у тебя. Это ты у них. От упоения собственной любовью уже не виден объект ее. Кто разглядит за обласканностью одиночество, за высокословием застенчивость, за столь естественным, легким, безудержным звучанием немоту и удушье?

Критикам – совсем нечего сказать.

Если сопоставить популярность имени, воздействие образа и проникновение в поэзию, Белла Ахмадулина получится не только самый популярный, но и непризнанный поэт. Признанием тоже можно отделаться от поэта, избежать той нелегкой работы души, что вызвана его среди нас явлением.

И впрямь, что уж тут такого популярного, в ее стихах? Они сложны, неуловимы, чуть ли не запутанны. Немота, кружение над. Не понимаем – внимаем. Внимаем не этим именно стихам, не этому именно поэту, а чуть ли не самой поэзии, явленной в одном лице. Разглядываем и внимаем. Не просто сложные стихи, но еще и для узкого круга… О самой Поэзии чуть ли не больше стихов, чем о природе, и уж, безусловно, больше, чем о любви. О поэтах… Пушкин, Лермонтов, Блок, Мандельштам, Цветаева, Ахматова – лирические герои поэзии Беллы. Страна, переполненная ее слушателем и читателем, напоминает зал. Слушает, не дышит, недопонимает, завороженная музыкой, не воспринимает как наследницу. Вот эффект лирики! Всегда для самого узкого круга – для одного тебя… И масса внимает, как один человек.

И, пока есть человек, через которого так происходит слово, и пока в нас, в каждом и во всех, не пропала способность ему внимать, жива Поэзия, жив и человек, с удивлением обнаруживающий, как легко до сих пор пробивается его броня, кора, защитная окраска, обнажая самое беззащитное, нежное, непобедимое и сильное – душу живу. Как быстро тянется этот росток, как неумолимо, как навстречу…

“Ни слова о любви! Но я о ней ни слова…”

1987

 НАРАСТАЮЩАЯ ВЗАИМНОСТЬ

Мне никогда не было понятно, что такое неразделенная любовь. Есть люди, которые не любить не могут, а остальных просто нет.

Я трижды признавался Белле письменно в любви; в четвертый раз этого делать не буду. Скажу несколько слов о любви самой Беллы. О любви Беллы к Грузии и Кавказу, потому что тут нет места ревности.

Не успела Белла полюбить Грузию, как Грузия в нее влюбилась. Это было нетрудно: ни один уважающий себя мужчина не позволил бы себе иного.

Это было время анекдота “пальто не надо”, когда грузины спускались по ступеням Центрального телеграфа в Москве, как иностранцы, доставая красненькую десятку из нагрудного кармашка, как сто долларов; это было время, когда мы ездили в Грузию, как единственно доступную нам заграницу, а поэты приезжали туда, как в эмиграцию.

Не востребованный в безразмерной России мог обрести себя в маленькой Грузии – она все еще хранила масштаб человека, уважая князей и крестьян, поэтов и сумасшедших. Естественность и красоту… Ну как было не полюбить Беллу! Нерастраченное или невостребованное рыцарство вздымало доспехи. Окруженная толпой “рыцарей бедных”, Белла пала розой к их ногам. Взаимность! Вопрос был лишь в том, у кого ее больше.

Рассказывают также, что, когда Белла впервые уезжала из покоренной ею Грузии, один неподдельный князь, опоздав, выбирая розы для букета, к ее самолету (трап был уже поднят), пришел в такую ярость, что, растолкав толпу махавших платками вслед самолету соплеменников, перебежал летное поле, размахивая букетом, и то ли так высоко подпрыгнул (а был маленького роста), то ли взлетел, как вертолет, и, зависнув в воздухе, надавал ТУ-104 пощечин этим букетом, чем и стал знаменит, благосклонно принимая в духанах бутылку от поклонников его подвига.

Видела ли это Белла из иллюминатора?

Говорят, поэзия непереводима. Грузии, как сладкой ссылке советской эпохи, в этом отношении повезло: Пастернак, Заболоцкий, Тарковский…

Все они переводили с подстрочника.

После Бараташвили Пастернака, после Важа Пшавела Заболоцкого надо было что-то делать. Не лучше, а другое.

Когда мой друг Резо пытался мне объяснить, что такое Галактион, то терял дар русской речи, которую и любил и чувствовал, и начинал клокотать его стихи, вызывая во мне, как шаман, веру в эти звуки… И надо было для начала выпить бутылку-другую вина, потом – чтобы наступил “свет мертвых” (сумерки), потом – чтобы фонари все были с разбитыми лампочками, а один все-таки горел сквозь проржавевшую листву, и тут – чтобы ни с того ни с сего подул ветерок, породив смерчик на булыжной кривой мостовой, и были это не “бесы разны”, но листья… И тогда вдруг прерывался грузинский клекот и внезапно, как споткнувшись, грубо прорывалась родная русская речь: “Вот это Галактион!” – произносил он, взглядом указывая на то, что к нам подступило. И я вдруг не только верил, но и понимал Галактиона.

Вот это был перевод так перевод!

Мне кажется, что это единственный путь. Им и пошла Белла.

Она переводила с любви, а не с подстрочника: Галактион, Симон, Отар…

В этом томе вы найдете достойные тому подтверждения.

Не ленюсь – не хочу и не могу теоретизировать здесь о проблемах и трудностях перевода. Лучше меня, как бы я ни старался, об этом высказалась сама Белла – обязательно прочтите ее суждения не в качестве приложения, а как превосходную русскую прозу, писанную без подстрочника, на родном языке.

13 декабря 2006 г.

«Октябрь», № 3 за 2007 г.