«За Петербург болит душа»

Я петербургский писатель. У меня все тексты – петербургские. А еще я – имперский писатель. Россия же и есть империя. И мое любимое произведение о ней называется «Империя». «Империя в четырех измерениях». Россия – не отсталая, а преждевременная страна, она заготовила все впрок…

Я – крестьянский сын, или Древо хвойное, литературное и… фамильное

Когда мы попали в сад, ямка для посадки уже была готова. Завернутое в целлофан хвойное дерево редкой породы с торчащими наружу иголками ждало «официального погружения»… Накрапывал дождичек…

Битов появился с опозданием в 40 минут – обходил с процессией Аптекарский переулок, свою «вотчину» – и, как бы не замечая нацеленных ему в лицо камер и микрофонов, принялся рассказывать.

– Приходилось ли мне сажать деревья? А как же! Во время субботника после войны я что-то там сажал. Не помню, что именно. Пока копал землю, нашел екатерининский пятак… С этого момента началось мое многолетнее увлечение нумизматикой. Это лучше, чем сажать деревья (усмехнулся)…

Собравшиеся «народные массы», разбавленные московско-питерской богемой прошлого века и журналистами, окружили писателя плотным кольцом.

Мы специально приготовили для вас саженец сосны густоцветковой, – показывая на «целлофан обыкновенный игольчатый», сказал представитель «принимающей стороны» – Ботанического сада. – Это дерево российской флоры. Семена его были привезены из Хасанского района Приморского края в 1997 году. В апреле 1998-го они дали всходы. Так что вашей сосенке чуть меньше десяти лет, она занесена в Красную книгу и будет расти рядом с камчатской пихтой грациозной, посаженной нобелевским лауреатом Жоресом Алферовым!.. Теперь можете насыпать сверху благородный слой.

Битов послушно взял лопату.

– Ну надо же! – проворчал он, поддевая лопатой комья земли. – Я и не знал, что это «благородный слой»!.. Получается, надо же!.. А говорят – не рой яму другому!

И вдруг замер с лопатой в руках, схватившись за поясницу.

– Сегодня начался прострел! Нагнулся утром шнурки завязывать и – хлоп! – забыл, что нужно дерево сажать! На (протянул лопату молодому крепкому парню), помоги мне. Это сын моего лучшего друга, Давид.

Пока Давид прикапывал саженец, а присутствующие советовали, как по науке закопать корневую шейку, чтобы не повредить корневые волоски, Битов продолжал:

– Я сын крестьянина. Да, у меня даже книга есть в зеленой обложке под названием «Дерево». Деревьев в текстах у меня полно!.. Что ж, будем считать, что я выполнил последний чеховский завет. По материнской линии я – Кедров. Моя мать – Ольга Александровна Кедрова… Осталось еще стать нобелевским лауреатом…

– А правда, мы кедр в Армении посадим? – спросил тем временем Давид. Битов кивнул:

–Если жив-здоров буду, посадим кедр ливийский…

Я – маленький Достоевский, а… все остальное требуется доказать

Журналисты и телевизионщики тем временем зажали писателя Битова практически в тиски. Посыпались вопросы о муках творчества, о бремени славы, о том, как это – чувствовать себя «живым классиком».

Андрей Георгиевич на вопросы о своей гениальности отвечал с присущей ему иронией: «Я – маленький Достоевский»! Вот так – ни много ни мало. Почему? Да потому, что…

– Каждый автор, чтобы разнообразить творческий процесс, придумывает какие-то припадочные вещи. Достоевский, например, сделал стенографистку своей женой, чтобы она впоследствии печатала его тексты. Я тоже припадочный! Поэтому можно сказать, что я – маленький Достоевский.

По признанию Битова, а делать «нужные признания» он мастер, первыми прочитанными им книгами были «Записки охотника» и «Робинзон Крузо».

– Неужели? – изумилась пресса, щелкая диктофонами.

А Битов сделал задумчивое лицо, потер подбородок и выдал:

– А может, и какие другие были книги? А это важно? Тексты, если они «живые», живут дольше человека. Тексты важнее. Мои тексты уже 50 лет прожили и не умерли, меня читает уже четвертое поколение… Есть у меня такая книга – «Записки из-за угла», 1963 года, в ней есть фраза: «Я могу представить себе все, что угодно, включая всемирную славу». Но я не живая легенда. Для меня самого это полная неожиданность… А еще тексты могут приговорить своего автора. Быть пророческими. У меня даже есть рассказ, где писатель умирает в день своего юбилея, в 70 лет…

В толпе радостно выдохнули – юбилей прошел давным-давно. Слава Богу!..

Я – имперский писатель, или Россия – страна преждевременная

По усыпанным пожухлой листвой дорожкам сада ходить было сыро… Битов, как пророк Моисей, водил «толпы страждующих» пообщаться с гением вживую уже добрых полчаса, а благоговение перед ним нарастало в геометрической прогрессии.

А почему «Пушкинский дом» – эпохальная книга? А считаете ли вы себя по-прежнему петербургским писателем? А какое у вас любимое произведение из вами же написанных? А какое будущее ждет Россию в ваших последующих книгах?

Битов поднял вверх правую руку, как бы показывая всем, откуда в Россию придет то будущее, которого она достойна. Но начал отвечать со своей «географическо-литературной принадлежности»:

– Я петербургский писатель. У меня все тексты – петербургские. А еще я – имперский писатель. Россия же и есть империя. И мое любимое произведение о ней называется «Империя». «Империя в четырех измерениях». Россия – не отсталая, а преждевременная страна, она заготовила все впрок…

Кто-то в толпе к слову блеснул другой цитатой из другого битовского произведения – «О преждевременности русского человека»: «В нем все дано, а все остальное требуется доказать»…

Ответил Андрей Георгиевич и на другие вопросы. Выяснилось, что черновиков он не пишет, слово «работа» не любит, потому что служить не любит, а «работа – это служба». Творческий импульс приходит к мэтру тогда, когда «берет за душу тоска, надо что-то делать, и – вдруг! – прорывает», выбор тем при этом стихийным не бывает: «замыслы долго вынашиваются, что-то умирает, что-то воскресает… Не все надо писать».

А еще то поколение – русских профи постмодернизма 60–80-х годов – себя «профи» как раз и не считает. Все потому, что «было лишено профессиональных условий». Может, потому все, кто был к нему причастен, и стали теми, кем стали. О них, своих питерских и московских коллегах по творческому цеху, Битов говорил с большой любовью: мол, встретились за «круглым столом», пообщались за жизнь. «Я рад за них!»

Накрапывал дождь… Богема и пресса поторопились к автобусу: следующим пунктом программы было ночное посещение Пушкинского дома. Накануне состоялся торжественный полив водкой скульптуры Чижика-Пыжика. Все остались довольны. Так формальная повестка «битовских дней» оправдывала свое гордое имя – имя человека, который до сих пор, и еще не на один десяток поколений вперед есть и будет «красой и гордостью» русской литературы, взбунтовавшейся когда-то против школьного определения – «советская».

– В моем сознании, – сказал на прощание Андрей Георгиевич, выходя за калитку Ботанического, – Москва и Петербург сплелись неразрывно. Расстояние их друг от друга – одна ночь в электричке. Я научился в ней спать… С Москвой я давно смирился – в ней жить легче. А в Петербурге – тяжело… За него постоянно болит душа.

13.01.2009

Автор: Юлия Надеждинская
Новости Петербурга